«Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей…» (А.С. Пушкин. «Евгений Онегин»)
Телеграмма из Саратова
Игорь трясся в вагоне трамвая, подъезжая к Южному вокзалу. Настроение было чертовски скверное. «Будь оно всё неладно, — мелькало в голове. — Через Москву тащиться. Билеты, пересадка, эти лица в поезде…»
За окном плыли серые фасады, мокрые от дождя. Он сжал в кармане тот самый жёлтый листок, пришедший утром. Телеграмма. Галина Владимировна Соколова, 95 лет, скончалась. Панихида — в четверг.
Он давно уже не жил — существовал. А в последние месяцы и существование стало синонимом медленного сползания. Два месяца назад сократили с работы в той самой фирме, где он десять лет был «надежным звеном». Квартира-студия, которую он снимал, вдруг оказалась нужна родственникам хозяйки — выселяли с искренними извинениями, но безжалостно. И вот теперь смерть бабушки, о которой он почти не вспоминал, но которая почему-то держала на себе последнюю, почти невесомую нить чего-то вроде корней. Смерть, даже чужая, всегда возвращала навязчивое ощущение движения времени. Времени, которое он где-то упустил.
Бабушка. Единственная оставшаяся кровь. И почти чужая женщина. Он помнил её смутно: высокую, прямую, с пучком седых волос, твёрдым взглядом поверх очков. Учительница русского языка и литературы, отдавшая школе всю жизнь…
Она ненавидела его мать — ту самую добрую, вечно улыбающуюся женщину, которая писала ей письма раз в месяц, полные новостей и заботы. Галина Владимировна хранила эти письма. Хранила, чтобы потом вернуть их вложенными в конверт, испещрённым красными пометками на полях: «Несогласованность!», «Разговорный стиль неуместен!», «Где логическая связь?». Оценку не ставила. Просто подчёркивала карандашом, да так, что бумага местами рвалась.
Его отец, кадровый военный, мотавшийся по гарнизонам, с своей матерью не мог находиться больше двух суток подряд. Говорил, что её железная воля и бескомпромиссность доводят его до белого каления, что она — как монолит из эпохи «доисторического материализма», где чувствам нет места, а есть лишь долг, правила и вечная правота.
Впрочем, и со своей женой, матерью Игоря, он тоже не мог подолгу ужиться — слишком разные были. Ходили даже семейные легенды, что без тонкого, ядовитого вмешательства Галины Владимировны тут не обошлось: она умела сеять сомнения одним лишь поднятием брови, а уж её комментарии о «недостаточном образовании» невестки звучали как приговор.
В конце концов он развёлся с матерью Игоря и женился на простой, тихой женщине, которая не скандалила и во всём ему угождала. Для отца это была «настоящая семья» — спокойная, предсказуемая, без острых углов. Игорь рос где-то на окраине этой новой жизни, редким гостем на выходных.
Отец умер три года назад. И почти сразу выяснилось, что всё имущество — домик в Ростове, машина, сбережения — было оформлено на новую жену. Единственный разговор Игоря с мачехой после похорон закончился её ехидным, сладким голоском: «Извини, Игорек, но твой папа всё предусмотрел для моих деток. Они же его кровиночки, правда? А ты… ты уже взрослый, сам справишься». Это была не просто жадность. Это была мелкая, удушающая месть за все годы, когда он был живым укором — сыном от первой, «неправильной» женщины.
Но была ещё одна деталь. Лет десять назад Галина Владимировна взяла на воспитание мальчика — Петеньку, сына дальней родственницы из Грузии. Та, по её мнению, была «непутевой» и недостойна растить ребёнка. Петенька, теперь уже наверняка Петр, жил с ней. И скорее всего, именно ему, «благодарному и перспективному ученику», а не «равнодушному внуку», досталось всё по завещанию. Бабушка любила демонстративные жесты.
Впрочем, дело было не в наследстве. По крайней мере, Игорь пытался убедить себя в этом, глядя в замызганное трамвайное окно. Дело было в странном, давящем долге. Отдать последние почести. Посмотреть в лицо тому единственному родному человеку, которого он почти не знал, но чья смерть почему-то оставила в душе не пустоту, а тяжелую, неудобную глыбу.
Трамвай, скрежеща, остановился. Южный вокзал. Надо было покупать билет до Москвы, а оттуда — в Саратов. Хоронить бабушку. И встречаться с Петенькой.
Продолжение следует…